Созвучие и перекличка в поэзии и прозе И. А. Бунина

Когда открываешь наугад книжку бунинских стихотворений, лениво перебирая глазами строчки, и знакомые образы как всегда хороши и свежи, будто впервые встречаешь их: и грусть, разлитая на закате, и “лес, точно терем расписной”, и простые, но глубокие и звучные рифмы — “весна — грустна”, “день — деревень”, “подвода — свобода”, кажется, что ничего уже лучше не может быть. Разве способна проза выразить подобное?

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной...

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:

“Был ли счастлив ты в жизни земной?”

И забудется все — вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

Откуда ей, прозе, набрать столько музыки и колдовства. Она — другой жанр искусства. В ней и дышится и думается по-другому. И было бы все верно, когда бы не поэт ее сочинял, когда бы не одни и те же образы и знаки щедро развеял он по страницам.

Часто говорят о неповторимой бунинской интонации, о музыке в его рассказах, говорят так, как принято говорить о стихах. А разве можно по-другому, когда такое написано: “Помню большой, весь золотой подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и — запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести”.

Конечно — это проза, очень хорошо и красиво написанная проза, но вот та же тема:

В соломе, возле печки, на полу

Лежала груда яблок, паутины

Под образом качалися в углу,

А у стены темнели клавесины.

Не приходит в голову говорить: “Это написано так, а не по-другому, лучше или хуже”. “Антоновские яблоки” и “Запустение” сделаны одинаково прекрасно, и понятно, что это не главное. Важнее то, что у Бунина стирается понятие жанровой принадлежности. Могучая и меланхолическая энергия гения создает собственную бунинскую литературу. В ней, кроме зримо ощутимой личности автора, присутствует ограниченный набор образов; и чаще всего это ветшающая усадьба, в заросшем саду кленовая, липовая или березовая аллея, она ведет к реке или пруду, две-три скамейки, а на заднике — время года. Чаще всего осень, реже — весна или лето. И еще: деревня, поле за нею и лес.

Вспомним, как в “Антоновских яблоках” герой проживает в своих воспоминаниях длинную и трогательную усадебную осень. С охотами, обедами, библейскими образами крестьян из богатых Выселок. А какие красивые, загорелые, с обветренными лицами люди собираются у Арсения Семеныча: в поддевках и длинных сапогах, раскрасневшиеся после обеда и “шумных разговоров”. А сад после дождя: “Но зато как красив он был, когда снова наступила ясная погода, прозрачные и холодные дни начала октября, прощальный праздник осени!” А вот те же образы, то же настроение, та же музыка:

Я в холодный обнаженный сад пойду

Весь рассеян по земле его наряд,

Бирюзой сияет небо, а в саду

Красным пламенем настурции горят.

Складывается впечатление, что Бунину было несущественно, в какой форме реализовать эстетическое чувство, пережитое им. Стихи и проза у него не соперники. Как андрогин: они единое, абсолютное и совершенное. Содержательной и значимой для Бунина была не проблема: поэзия — проза, а то, что и поэзия и проза не хотят иметь ничего общего с реальностью как историей. Его повести и рассказы, его стихи — все это лишь воспоминание о “золотом веке”, где прожить осень — прожить жизнь. Где все хорошо. И то, что было, и то, что есть: “Запах антоновских яблок исчезает из помещичьих усадеб. Эти дни были так недавно, а меж тем мне кажется, что с той поры прошло чуть не целое столетие. Перемерли старики в Выселках, умерла Анна Герасимовна, застрелился Арсений Се-меныч... Наступает царство мелкопоместных, обедневших до нищенства. Но хороша и эта нищенская мелкопоместная жизнь. Уже кончается осень. Зазимок, первый снег!” А вот поэтическая ипостась образа:

Первый утренник — предвестник зимних дней,

Но сияет небо ярче с высоты,

Сердце стало и трезвей и холодней.

Но как пламя рдеют поздние цветы.

Эстетика Бунина неотделима от прозы. Их жанровое своеобразие выполняет исключительно служебную задачу: сделать абсолютной достоверность той духовной реальности, с которой имеет дело автор. Они, как два зеркала, отражают некий мысленный образ мира, его события и его собственную историю. Изображения эти дополняют друг друга, испытывают взаимное влияние, подчиняясь при этом законам собственного жанра. Для Бунина такой тип отношения к литературе естествен, как дыхание. Его произведения — воспоминания, его знаковая система однородны и стабильны на протяжении жизни. Его первый рассказ так же хорош, как и последний, и так же хорошо их объединяют и дополняют, доводя до предельной красоты звучания, стихи, писавшиеся им всю жизнь.

Опять холодные седые небеса,

Пустынные поля, набитые дороги,

На рыжие ковры похожие леса,

И тройка у крыльца, и слуги на пороге...