Между историей и прошлым

Евгений Добренко

Советская эпоха оставила после себя не только огромный корпус текстов (литературу, картины, фильмы), но и особым образом оформленную материальную среду. Повседневное пребывание в этой среде не может не порождать сложного комплекса исторических аллюзий, отношений ненависти/любви и, в конце концов, потребности в анализе этих ощущений. В этой материальной среде особое место принадлежит функциональным сооружениям - не памятникам, но именно сооружениям, которые выполняли некоторые "производственно-экономические" функции. Такими сооружениями являются Беломорканал, ВДНХ, Московский метрополитен и многие другие. Что выделяет московское метро в этом, в сущности, бесконечном ряду? Московское метро - одно из очень немногих до сих пор функционирующих (и, в целом, успешно функционирующих) сооружений: в отличие от Беломорканала или БАМа, экономическая целесообразность которых, как теперь стало очевидно, исключительно мала, в отличие от ВДНХ, которая вообще потеряла свои идеолого-экспонирующие функции и постепенно разрушается, московское метро остается самым загруженным метрополитеном мира, остановка которого парализовала бы один из крупнейших мировых мегаполисов. Итак, речь идет о совершенно живой материальной среде.

Принципиально важен не столько сам по себе возраст уникального московского подземного сооружения, сколько время его рождения и становления. Продукт второй половины 30-х, московский метрополитен, одна из любимейших "строек коммунизма", всегда включенная в ряд других - Днепрогэс, Сталинградский тракторный завод или Магнитка, - превратился в живой памятник именно в постсоветскую эпоху, когда произошло дистанцирование от породившей его эпохи Большого Террора, когда травмы 30-х стали зарубцовываться и переходить скорее в форму социального невроза. Именно тогда "заговорили камни" метро.

В сущности, метро - это лишь частный случай. Общая проблема видится мне в следующем: почему не архитектура "русского классицизма", не стиль доходных домов ХIХ века и не стиль модерн, а именно памятники той эпохи продолжают вызывать столь живой интерес? Ответ лежит на поверхности: за классицизмом и модерном можно отправиться в Западную Европу - и найти там куда более интересные и характерные образцы. Значит, все-таки речь идет не просто о стиле, но о чем-то, что непосредственно связано с проблемой национальной идентичности и потому травматично. В этой "непосредственности", как мне представляется, - ключ к пониманию того, почему артефакты именно сталинской эпохи, даже "перестраиваясь", даже уходя под лед современности, до сих пор живы (куда живее, скажем, хрущевского "модернизма").

Метро видел всякий, побывавший в Москве, оно входит в круг достопримечательностей города; в отличие от Москвы, в любой другой столице мира метро является лишь транспортным средством. Ставший визитной карточкой столицы, московский метрополитен - памятник нации, которой сегодня как бы нет. Советской нации нет, но нация пост-советская приняла на себя всю травматику эпохи, в которую та, прежняя, родилась. Травматика эта не преодолена, и то обстоятельство, что "тоталитарное прошлое" бессознательно, хотя и последовательно, вытесняется из массового сознания, объясняется не "усталостью от этой темы", не тем, что "теперь наконец всем все известно", и не тем, что "новому поколению пост-советской России это не нужно и не интересно", но как раз обратным: стало ясно, что речь идет о самой глубокой в новой русской истории социальной травме, "работа" с которой едва только началась - общество не перезрело, но еще не дозрело для такой работы. Не дозрело потому, что все еще не вышло из той эпохи.

Нации - продукт не столько этнический, сколько культурный и социальный. Их рождение, как правило, - результат войн и революций. В истории едва ли не каждого этноса можно найти не одну нацию: есть, скажем, французская нация, рожденная Наполеоном, а есть другая (тоже французская), отцом которой является де Голль. Есть американская нация, отцом которой был Вашингтон, но есть и во многом непохожая американская нация, отцом которой является Линкольн. Есть турецкая нация, созданная Ататюрком... То же верно, разумеется, и в случае России: отцом новой русской нации являлся Петр Великий, отцом советской, - конечно, Сталин. Эпоха той нации, "эпоха Москвошвея" прошла, но ни нового отца, ни новой идентичности пока не появилось. Вот эта жизнь в поисках новой идентичности - между историей и прошлым, между так и не родившимся мифом новой нации (истории) и тем реальным опытом, который генетически определяет ее развитие (прошлое), - и составляет самую суть переживаемой сегодня ситуации. Отсюда, как мне представляется, интерес к последнему мертвому "отцу", к его эпохе. Назвать этот интерес просто бессознательным (весьма распространенное желание игнорировать то "черное лихое время" - тоже часть все того же интереса) значит почти ничего не сказать о нем. Современность вглядывается в него (или шарахается от него) не только с желанием его "не повторить", но и с желанием понять себя самое.

К известным в России блестящим текстам Михаила Рыклина о московском метро можно сегодня добавить отличный сайт www.metro. ru Артемия Лебедева.