Эссе на тему: "Взаимоотношения персонажей в произведении А. С. Пушкина"

Взаимоотношения персонажей в произведении А.С. Пушкина “Моцарт и Сальери” влияют на раскрытие главной проблемы трагедии
Историки расходятся во мнениях, был ли Моцарт отравлен. Они, скорее, склоняются к тому, что Моцарт умер естественной смертью. Во всяком случае, однозначного подтверждения этого факта нет. Но в художественном произведении подобное допущение вполне возможно. (Хотя говорят, что Сальери на самом деле композитор вполне хороший, и получается, что в памяти потомков ему явно не повезло с этой историей об отравлении.) Да и вряд ли нужно искать совпадения между Сальери реальным и тем, который так ярко и, надо прямо сказать, беспощадно нарисован Пушкиным.
Отравление – высшая точка, следствие накала разыгравшейся страсти. Это выход всего того черного, злого, что накопил Сальери, исповедующий чистое искусство. По сути, он любит не искусство, а (если не побояться избитой фразы) «себя в искусстве». Перед чистым искусством он преклоняется, но сам как композитор не может предложить ничего достойного, во всяком случае не может предложить миру что-то такое, что может сравниться с творениями «легкомысленного» Моцарта.
Динамика отношений между персонажами – одно из главных средств выражения авторского замысла. Можно вспомнить Онегина и Ленского (хотя это, конечно, совсем другая история):
Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Но если персонажи пушкинского романа «друг другу были скучны», то здесь другое дело: Сальери и Моцарт – люди искусства, они изначально интересны друг другу. В этом они сходятся. «Сходятся» они и буквально – на одном профессиональном поле. Только роли у них разные. Сам их облик явно различен: Моцарт открыт, легок, подвижен, искрометен, полон жизни, Сальери же сдержан, угрюм, погружен в себя, тяжеловесен в движениях и мыслях.
Гений Пушкина позволил ему так зримо показать персонажей трагедии, что мы даже слышим их интонацию, даже представляем себе выражение их лиц. Вот Сальери, перед тем как прогнать слепого старика со скрипкой, произносит:
Нет.
Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля...
С каким же лицом он это говорит? Да не иначе как с лицом, искаженным гримасой презрения и брезгливости.
После этого Моцарт успевает лишь сказать бедному старику:
Постой же: вот тебе,
Пей за мое здоровье.
Моцарт хохотал, слушая игру скрипача, а для Сальери это «фигляр презренный», который не заслуживает даже элементарного внимания и малого времени, хотя ведь он тоже музыкант, тоже человек искусства. Не случайно же Моцарт привел его с собой, чтобы «нежданной шуткой угостить» своего друга (а ведь они с Сальери друзья, в этом сомневаться не приходится, и это важно, чтобы понять его трагедию). Но Сальери непреклонен в своем неприятии игры, веселья, шутки. Для него это не имеет отношения к искусству.
Сальери (кажется, что с болью и в отчаянии) говорит о Моцарте:
Что пользы в нем? Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Но разве не слышим мы в этих словах все ту же ноту, которая звучала, когда Сальери оскорбительно отозвался о слепом скрипаче, назвав его «маляр негодный» и «фигляр презренный»? Получается, что Моцарт оказался в глазах Сальери в каком-то смысле на одной ступеньке со стариком скрипачом. Здесь, в этих словах, Сальери разоблачает себя: «песни райские» могут возмутить, разбудить лишь «бескрылое желанье». А для Сальери оно именно «бескрылое», потому что крыльев подлинного таланта и подлинной любви к искусству Сальери лишен. В этом его трагедия – трагедия бескрылого завистника, бессильного и беспомощного в своем противостоянии истинному искусству, которое всегда нераздельно с жизнью, с глубокими и искренними чувствами. И ведь слепой скрипач – он с улицы, он из подлинной человеческой жизни. Может быть, он и не виртуоз и не мастер, но он наполнен светом и ощущением настоящей жизни, пусть эта жизнь улицы, простых людей. И эта настоящая жизнь близка Моцарту, и в этом, возможно, одна из причин его «легкомыслия».
Любовь старика к скрипке, музыке становится понятна, как мы можем почувствовать, Моцарту. В нем он увидел родственную душу. Это ощущение автор передает и нам, читателям. Слепой скрипач – необычный персонах трагедии. Появляется только на мгновение, ничего не говорит, и, конечно, его игру на скрипке мы услышать не можем. Но он становится своего рода «лакмусовой бумажкой» (если можно так сказать, конечно) для выявления отношения главных героев к искусству и к человеку в искусстве.
Сальери – музыкант кабинетный, он затворник, приверженец схемы, канона, устоявшихся форм. Вот он признается:
Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. 
Сальери неспособен понять слепого скрипача, как неспособен понять и, главное, принять Моцарта, его искрометности, огромности и, возможно, противоречивости. Сальери не может примириться с Моцартом как с явлением, феноменом искусства, то есть по сути, если называть вещи своими именами, с гением.
То черное и злое, что подспудно (эмоционально, как бы между строк) «выплескивает» Сальери, на словах восхищаясь Моцартом (а на самом деле, скорее всего, не только на словах), становится логическим завершением его эволюции черного завистника. Надо добавить: завистника и злодея. Гений и злодейство действительно оказались несовместными. Но Сальери понял это слишком поздно. Он оказался своего рода Геростратом (конечно, в пушкинском поэтическом пространстве), «прославившись» не творениями своими, а преступлением. В том числе это и преступление перед искусством, перед которым он так истово преклонялся.
Вряд ли можно говорить, что отношения персонажей показаны автором в явной динамике. То, что происходит, это уже следствие сложившихся отношений. Здесь они лишь находят завершение. Но другое дело, что динамика поглощения Сальери завистью вполне просматривается, ощущается читателем, хотя это поглощение началось, видимо, задолго до происходящих событий. Самое главное, что персонажи «сталкиваются» в незримом противостоянии, как «лед и пламень» (подобно Онегину и Ленскому), как антагонисты, противоположности. И это противостояние показано Пушкиным с величайшим мастерством, позволившим обнажить бесталанный порок и возвысить бескорыстный талант.