Эссе на тему: "Фуко и Деррида"

Эссе Фуко и ДерридаСогласно Фуко, феномен безумия по контрасту проясняет некоторые свойства человеческого разума, его генезис, возможности и границы. Он развивает идею Декарта, допускающего, что наше представление о себе – это сновидение. Можно представить, что наше повседневное состояние сознания – это патология. Фуко, как и Декарт, ищет абсолютной достоверности, которую не опровергнет даже моё возможное безумие. Если, думая, что бодрствую, я на самом деле сплю, то остаются истины, которые не снятся, а реальны. Например, Я мыслю и Я существую. Останутся ли достоверные истины, если я, считая себя психически здоровым, болен?
Фуко заключает о невозможности аналогии сна и безумия, потому что субъект, ставящий вопрос о достоверности своих восприятий, по определению разумен. Если он допустит свое безумие, он выйдет за рамки концептуального каркаса, в котором осмысленны такие вопросы. А именно, спрашивая, не сплю ли я, я исхожу их презумпции своей рациональности, я имею право так спрашивать. А спрашивая о том, не безумен ли я, я вывожу себя за пределы правоспособности субъекта задавать такие вопросы. На мой взгляд, это похоже на попытку психически недееспособного обратиться в суд о признании его дееспособным: он не имеет права подавать иск.
По мнению Фуко, Декарт исключил из рассмотрения возможность для субъекта оказаться безумным. Это не грозит разуму, поскольку он задаёт о себе вопросы. Значит, разум уже является правильно организованным, в противном случае вопрос не был бы поставлен.
Ж. Деррида критикует Фуко за консерватизм новоевропейского противопоставления разума и безумия. Деррида допускает релятивизм безумия и его диалог с разумом. Он ищет точку в истории, когда разум внутри себя разделился на разумное и безумное, когда он озаботился демаркацией и начал противопоставлять себя безумию. Деррида развивает замечание Фуко, что греческий Логос не имел противоположности. Тогда невозможно было судить, что одни умственные действия разумны, а другие – безумны, потому что сама норма не была выработана, а раз нет нормы, нет и девиации. Фуко оптимистично растворяет безумие в разуме, потому что разум способен судить и о себе, и о своем враге, а с позиции безумия нельзя ни констатировать безумие, ни судить о разуме. Иллюстрацией служит норма права, судящая и о законе, и о преступлении, тогда как с позиции преступления невозможно судить о законе. Рефлексия – это привилегия разума, подчиняющая себе и безумие.
Деррида анализирует диалектику Сократа, синтезирующую противоположности в высшем рациональном положении. Он спрашивает, была ли сократическая диалектика продолжением того же самого монолитного логоса, у которого нет противоположности, или она была радикальным разрешением противоположности, реакцией на уже принятое решение о разделении логоса?
Во втором случае история разума – это история междоусобной борьбы, внешним проявлением которого служит постоянное рождение безумных людей и изменение государственной политики в отношении безумцев. То есть, возможность психических отклонений имеет трансцендентальные основания в структуре разума как такового, а не только в физических нарушениях мозга или социальных извращениях. Тогда Фуко неправ, исключая безумие из оппонентов разума и рассматривая его только как объект. Это и есть символическое заточение безумия, изоляция его от разума, недопущение в свой стерильный мир. Фуко традиционно считает, что разум должен преодолевать безумие. Но с какой позиции он судит? С позиции стандартной рациональности, занимая сторону нормы.
Деррида пытается стать над схваткой разума и безумия, анализировать их междоусобицу отстранённо. Он отмечает прогрессивную мысль Фуко о том, что борьба разума с безумием – основа человеческой истории. Безумие претендует быть субъектом, а разум ставит его на место объекта. Он пересматривает изгнание Декартом безумия из сферы мысли. Чувства обманывают нас в отношении незначительного, а в основном правдивы. Например, взаимное пространственно-временное расположение явлений достоверно, а их цвет и вкус может искажаться. Тело вообще не может быть создано воображением, а дано эмпирически. В этом нельзя сомневаться. Телесность реальна даже для возвышенной религии, которая требует милосердия и добродетели в реальных физических поступках. Деррида проводит параллель между решимостью протестантской церкви бороться с нищетой и решением новоевропейского разума преодолевать безумие. Как отношение к бедности и страданию перешло в сферу социального порядка, так и безумие стало предметом общественной регламентации. Новая мораль требовала, чтобы богатые помогали бедным, считая бедность отклонением от нормы. Так и разум должен охранять общественные нормы, нейтрализуя безумие. Нищий не равен богачу, а выступает объектом сострадания и помощи. Так и безумец – не контрагент разума, а объект приложения социальных практик, пусть даже самых милосердных.
Изоляторы, лечебницы, колонии перевоспитания свидетельствуют о том, что явление воспринимается как отклонение, как объект, с которым не возможен диалог. Как нищий не есть претендент на царствие небесное, так и безумец – не глашатай Бога. Бедность утратила раннехристианский моральный смысл, а безумие утратило мистическую значимость тайновидца. Оба явления десакрализованы государственной властью. Они должны либо трудиться, либо подвергаться репрессиям и изоляции.
Деррида связывает такое отношение к безумию (и нищете) с экономическим кризисом.