Эссе на теме «Человек и История в будущем»

Эссе на теме «Человек и История в будущем»

В нашем эссе мы проанализируем следующие произведения: «Кысь» Татьяны Толстой, «Хазарский словарь» Милорада Павича, «Трудно быть богом» Аркадия и Бориса Стругацких, «Гарри Поттер» Джоан Роулинг. Данные романы будут рассмотрены нами в аспекте взаимодействия Человека и Истории в будущем.

Понимание истории как подвижной, изменчивой структуры находим в романе братьев Стругацких «Трудно быть богом». По сюжету, исследователи, прибывшие в прошлое из Арканарской Коммунистической Республики, имеют единственное серьезное ограничение – политика невмешательства в естественный ход инопланетной истории. Проблемой становится именно мера этого Бескровного Вмешательства: спасти учёного можно, убить палача и изверга – нет. Например, проявление этой моральной и нравственной дилеммы видим в эпизоде, когда дон Румата спорит будто бы сам с собой: «“Я убью дона Рэбу”. – “За что?” – “Он убивает моих братьев”. – “Он не ведает, что творит”. – “Он убивает будущее”. – “Он не виноват, он сын своего века”. – “То есть он не знает, что он виноват? Но мало ли чего он не знает? Я, я знаю, что он виноват…”»^[1].

Здесь главный герой занимает позицию Бога, который вправе судить «неразумных», поскольку он знает больше, понимает больше, да и вообще, «кто, если не я?». С этого момента для персонажа начинается гонка со смертью. Идеал исследователя, бесстрастного наблюдателя становится невыносим для героя. Антон–дон Румата, буквально сжав зубы, составляет учебник по истории для арканарских детей будущего, однако он всё чаще не может оставаться беспристрастным: «А вы видели города, в которых люди молчат, а кричат только вороны? Вы, еще не родившиеся мальчики и девочки, перед учебным стереовизором в школах Арканарской Коммунистической Республики?»^[2].

Для Антона попытка противостоять прошлому заканчивается «средневековым зверством». Вероятно, авторы выражают идею, что человека определяет «сейчас», а не его «прошлое». И принимать решения человек может только в его «настоящем». Ведь не только Румата в сюжете романа сходит с ума, попадая в прошлое из своего уютного цивилизованного будущего. Персонажей лишает душевного спокойствия и рассудка именно невозможность действовать.

Сходную дилемму находим в романе Дж. К. Ролинг «Гарри Поттер и узник Азкабана». Здесь мы имеем в виду эпизод, когда главный герой и Гермиона используют маховик времени (хроноворот), чтобы вернуться в прошлое. У данного волшебного инструмента много ограничений, сформулированных персонажами, например, путешествие можно совершить только в недалёкое прошлое, буквально на несколько часов. После перемещения во времени, герои не могут вносить кардинальных изменений в ход событий: «... важнейший волшебный закон. Никаких изменений во времени!»^[3]. Косвенно упомянуто, что несоблюдение этого закона может навредить либо путешественнику во времени, либо самому времени.

 Также, как и дон Румата, Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер не могут просто ворваться в прошлое и отменить справедливость. На примере событий романа: нельзя спасти уже погибшего человека, но можно увеличить вероятность иных событий. Тогда события будут развиваться по иному пути и итог может быть другим: «Если все сложится удачно, сегодня ночью вы спасете две невинные жизни. Но запомните оба: вас никто не должен видеть»^[4].

Отметим, что перемещение в прошлое персонажей «Гарри Поттера» оборачивается успехом. Им удаётся не нарушить Правила и избежать искушения изменить ход истории. На наш взгляд, здесь ключевую роль играет короткий промежуток времени, разделяющий «прошлое» и «будущее» героев. Кто знает, что бы случилось, если бы временная петля была больше..?

И хотя в романе Стругацких не описаны правила перемещения во времени (по видимому, механизм настолько совершенен, что возможны неоднократные путешествия в один и тот же интервал, и в достаточно отдаленное будущее), мы видим сходство с романом Роулинг и в феномене «попаданчества». В тексте «Трудно быть богом» герой заменяет собой существующее историческое лицо. Реального дворянина дона Румату просто устраняют. В романе Роулинг активным деятелем должен быть персонаж естественного течения времени. Попаданцы могут действовать только за его спиной, чтобы не привести к смерти двойников: «Профессор МакГонагалл рассказывала кошмарные случаи. Волшебники иногда вмешивались в ход времени... И многие убивали себя — в прошлом или в будущем!»^[5]. Иначе говоря, одному времени должна соответствовать одна единица человека.

На примере этих двух произведений мы видим как бы парадокс Шрёдингера: вы можете вернуться в прошлое, но, возможно, вы там мертвы; вы можете вмешиваться в событийную канву, но на самом деле — нет. Помогло ли ваше вмешательство, вы узнаете, только когда «вылезете из ящика-прошлого».

Иная концепция Человека и Истории в будущем представлена в романе Татьяны Толстой «Кысь» и «Хазарском словаре» Милорада Павича. По сути, сюжет строится вокруг уже случившегося события, на которое герой не может повлиять. Однако интерпретация этого прошлого полностью зависит от героя.

Занимательный взгляд на историческое прошлое рисует Татьяна Толстая. Она конструирует мир после глобальной катастрофы. В пространстве первобытного племени прошлое почти утеряно: «А так и жили: ползали во тьме, как слепые червыри. А принес огонь людям Федор Кузьмич, слава ему. <...> Дал нам счет и письмо, буквы большие и малые, научил бересту рвать, книги шить...»^[6]. С точки зрения читателя, всё ещё находящегося на страницах прошлого, такая концепция, конечно же, кажется забавной.

В постапокалиптическом мире носителями истории являются Прежние, чудом сохранившиеся книги и фольклор. При этом всё, что связано с прошлым, «голубчиками» воспринимается как мёртвое, непонятное, труднопроизносимое.  Настоящее же героев романа «Кысь» – живое, понятное, конкретное и приземленное. Но с точки зрения читателя такое будущее – это кошмар! Как и для героев романа братьев Стругацких «Трудно быть богом», прошлое воспринимается как цивилизованное состояние, настоящее Фёдор-Кузьмичска – как нецивилизованное. Перед каким выбором встал бы читатель, попади он во вселенную Кыси?

Вероятно, здесь тоже имеет место быть борьба нравственного и этического; выбор «лучшего из худшего». В романе Т. Толстой главный герой Бенедикт сталкивается с этим выбором. Его сознание пробивается через «заскорузлую» обыденность первобытного человека. Вот он какой – выбор человека из будущего, который имеет хоть какое-то представление об Истории. Иначе говоря, сам герой неразвитого «прошлого» стремиться к просвещенному «будущему». И хотя автор не даёт картины будущего, читатель может надеяться, что герой не потеряет смысла жизни, на впадет в «средневековое зверство» как дон Румата.

Восстановлением картины прошлого заняты не только персонажи «Кыси», но и герои романа «Хазарский словарь». С точки зрения читателя, история хазар – одна большая путаница. По сути, способ прочтения предлагает несколько вариантов воспроизведения прошлого этого народа: в первой, «Красной книге», содержатся данные из христианских источников, во второй, «Зеленой», – из исламских и в третьей, «Желтой книге», – из иудейских. М. Павич играет с читателем, поэтому знакомство с историей хазар у каждого воспринимающего складывается по-своему.

Также, как и жителей Фёдор-Кузьмичска, история хазар постоянно претерпевает изменения, поскольку меняется источник. Время и место происходящих событий тоже неопределенно. Павич прибегает также к приему создания нескольких рассказчиков, поэтому претерпевает изменения стиль повествования и языковая манера речи.

Восприятие Истории, по сюжету «Словаря» довольно специфическое. С одной стороны, исследователи хазарского вопроса утверждают, что племя это признавало только «большие года», т.е. считали только годы битв, побед и поражений, мирное время не учитывалось. С другой стороны, разве сегодня мы не точно также изучаем историю, легко «прыгая» через десятилетия? А в будущем «Кыси» и вовсе останется только год основания города да момент Большого Взрыва как точка отсчёта.

По сюжету мы понимаем, что хазары научились воспринимать близкое прошлое и даже настоящее как исторически свершившееся. Эта концепция может быть отсылкой к проявлению фатализма, свойственного многим языческим культурам. Сравним, что продукт цивилизованного мира Антон–дон Румата не принимает такую точку зрения. Для него история – это сдерживающие рамки, они мешают действовать в соответствии с представлениями о морали, будто одежда, которая мала. Однако, хазары, в каком-то смысле, более мудры. В глобальном смысле герои братьев Стругацких ничего не меняют. Так и хазарский народ полностью исчез в песках времени.

Показательным в размышлении о взаимодействии Человека и Истории в будущем является эпизод из романа М. Павича, когда на пути в Хазарию посланник, чья кожа была татуирована историческими сведениями, встретил арабов, а те, чтобы сохранить информацию, сняли с него всю кожу. Посланник хазар, умирая, подумал, что он «наконец-то чист от истории»^[7]. Может быть, в широком смысле, это то, к чему стремятся все вышеперечисленные персонажи.

В качестве заключения скажем, что Татьяна Толстая, Милорад Павич, Аркадий и Борис Стругацкие, а также Джоан Роулинг предлагают героям несколько вариантов одних и тех же событий, оставляя место для изменения течения времени, подчеркивая многовариантность истории на уровне содержания и на уровне формы.

В нашем представлении, также как и у указанных авторов, прошлое, как и настоящее, не является чем-то застывшим и неизменным. Человек волен влиять на Историю. Но какой ценой? Это уже совсем другая история…

Список использованной литературы

1. Павич М. Хазарский словарь. СПб., 2007.
2. Ролинг Дж. К. Гарри Поттер и узник Азкабана: Роман / Пер. с англ. М.Д. Литвиновой. М.: РОСМЭН, 2002.
3. ​​ (ttps://www.elibrary.ru/author_items.asp?refid=232689004&fam=%D0%A1%D1%82%D1%80%D1%83%D0%B3%D0%B0%D1%86%D0%BA%D0%B8%D0%B9&init=%D0%90)тругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом: Роман. Понедельник начинается в субботу. Второе пришествие марсиан: Повести. М.: Текст; ЭКСМО, 1997.
4. Толстая Т. Кысь. М.: Эксмо, 2004.